При всей сложности определения понятий, и у графоманов, и у писателей есть общая черта: непрерывная, почти болезненная потребность творить.

Лев Толстой«И вправду, что еще, кроме «болезненного пристрастия к сочинительству», может побудить и писателя, и графомана, и литературную «звезду», и литературного «аутсайдера» создавать свои произведения?

— задаёт риторический вопрос Конрадова. —

Неопределенность понятия графомании оставляет ей роль «нехорошего слова» во взаимных обвинениях авторов интернет-пространства или, наоборот, функцию символа «демократических свобод». В последнем случае авторы, занимаясь нарочито апологией графомании, подтверждают тем самым болезненность проблемы».

Наталья Конрадова ссылается на статью писателя Святослава Логинова «О графах и графоманах», в которой тот аргументировано пытается обосновать мысль о том, что Л. Н. Толстой тоже страдал графоманией, к тому же в тяжёлой форме, что его труды бездарны: предложения чрезмерно длинны, произведения полны тавтологии и «мусорных» слов, неверным их использованием, да и вообще словарный запас графа Толстого вдвое беднее, чем у самого Святослава Логинова.

Для убедительности Логинов подчёркивает схематичность творчества признанного классика:

«Он (Лев Николаевич Толстой — Г.Ш.) пишет не людей,  а  типажи, не  судьбы»,

а уж то, что он пишет для детей, по мнению Логинова, и вовсе никуда не годится. И почему не годится, автор весьма подробно разбирает в своей статье.

«Реакция последовала незамедлительно, и сейчас в интернет-пространстве можно встретить противоположные высказывания: «Между прочим, Лев Толстой (будучи гениальным писателем) страдал графоманией…»; «Если это графомания, тогда ради чего люди перечитывают произведения Л. Толстого по многу раз за свою жизнь?» и т. п., — среди которых и обвинения в графомании самого Логинова»,

— пишет Наталья Конрадова и далее приводит в пример размышления Светланы Бойм о графомании:

«В широком смысле определение Нордау может относиться к большому количеству писателей, многие из которых — от Бальзака до Толстого — не могли жить и дня без строчки и исписали огромное количество страниц, что само по себе не совсем нормально»;

Михаила Визеля — о том же самом явлении:

«Сразу оговорюсь, что ничего уничижительного в слово „графоман» я не вкладываю: это просто человек, получающий удовольствие от процесса писания, и граф Толстой ничем не отличается в этом смысле от графа Хвостова. Отличаются только результаты их деятельности, но это уже второй вопрос»;

и наконец, приводит в пример результат компьютерного анализа стилистики предложения из романа «Анна Каренина»:

«Предложение, трудное для восприятия. В нем 9 местоимений и относительных местоимений. Попробуйте выразиться иначе».

А вот мнение филолога Дмитрия Захарова по поводу всё той же статьи Логинова и откликов на неё, опубликованных в журнале «День и ночь»:

«[…] при всем моем уважении к графу Толстому и примкнувшему к нему г-ну Сперанскому (автору одной из критических заметок по поводу публикации статьи Логинова. — Г.Ш.), имею смелость утверждать: пренебрежительное отношение к нормам русского языка в рассказе «Черепаха» не обосновано. Ничем».

То есть профессиональный филолог вполне согласен с мнением профессионального писателя о том, что другой профессионал, писатель, к тому же классик, признанный во всём мире, тоже не чужд графомании (именно в не лучшем значении этого слова).

Однако в данном случае нас интересует не оценка творчества самого Льва Толстого и не споры о критике его произведений, а то, что статья Святослава Логинова посвящена интересующему нас поиску ответов на вопрос: где же та зыбкая грань между писателем и графоманом? Статья «О графах и графоманах…» положила начало очередному спору на эту тему, породила немало откликов, в которых, несмотря на очень разные мнения, тем не менее, начала прорисовываться более ли менее ясная картина, а главное — определены некоторые критерии, по которым можно отличить графомана от настоящего писателя.

Но об этом мы поговорим в другой раз…